— А сколько осталось? — спросила Груня.
— Три минуты.
— Ну, тогда я еще скажу, — проговорила она, и все весело, одобрительно рассмеялись.
Не обращая внимания на смех, Груня обернулась к залу разгоряченным лицом:
— А досказ у меня вот в чем… Я постановление февральского пленума и Указ так понимаю — они ведь, эти документы, от живого дела идут. Их сама жизнь потребовала… А раз так, то мы с вами должны их читать и мозгами раскидывать… Есть такие люди, которые на побегушки годятся, ленятся сами думать… Постановление и Указ рассчитаны на тех, кто за большой хлеб собирается драться! Родина на нас в обиде не будет, если мы ей больше хлеба дадим!
Снова с оглушительным треском раскололась тишина, и Груня уже было пошла со сцены, но у края стола поднялся секретарь крайкома, пожал ей руку. Дождавшись, когда все затихли, он сказал:
— Товарищ Васильцова! Сегодня вы здесь затронули вопрос большой государственной важности. Мы все должны подумать над тем, как провести его в жизнь. Пусть настоящий слет будет проходить под флагом борьбы за высокие урожаи на больших площадях! Я думаю, что на ваш призыв отзовутся колхозники всего Алтайского края!
Зал захлестнуло новой волной аплодисментов.
Глядя себе под ноги, словно боясь споткнуться, Груня вернулась на свое место.
Искра, брошенная ею, воспламенила многих. Зал дышал жарко, бурно. Первый же звеньевой, поднявшийся после Груни на сцену, задорно возвестил: