Она пошла из его голос, холодея от внутренней дрожи, и, точно в теплую воду, окунулась в его ласковые, бережные руки.
— Какая ты стеснительная!.. Ведь здесь никого нету… Ну, чего ты? Кого пугаешься, меня, что ли? — Матвей негромко рассмеялся.
— Да нет, — она сама не знала, что еще сковывало ее, — а вдруг кто пойдет мимо и услышит, что мы здесь?
— Ну и что?
Он обнял Фросю, опустился на сено и, тихо баюкая ее на своих сильных руках, робко прикасался губами к ее горячим губам и, словно в забытьи, спрашивал:
— Ну, как ты тут жила без меня?.. Как вынесла все?.. Детишек наших выходила! За родную мать тебя считают!.. Не легко ведь было?
— Кто его знает, — отвечала она, — когда любишь, тогда будто ничего не страшно, ничего не тяжело…
— Родная моя… — Матвей прижал ее к груди и долго молчал, не в силах выговорить ни слова: так сжало горло. — Правда твоя: если любишь, то ради того человека все вытерпишь, все вынесешь… Пусть гнет тебя жизнь, а ты не сдавайся, помни, зачем ты это делаешь, для кого выпрямляешься…
Он продолжал не спеша выспрашивать ее, и Фрося отвечала и на вопросы его и на поцелуи, и робость ее постепенно пропадала, и чувство никогда не испытываемой нежности к этому родному человеку захлестнуло ее.
В синем проеме сеновала горели нестерпимо яркие звезды. С высоты сеновала виднелись крыши деревни — они плыли в лунном сумраке, как плоты по ночной реке…