Рано утром Матвея разбудили голуби. Они нежно ворковали где-то над самой годовой, на гребне крыши.
Стараясь не потревожить Фросю, он приподнялся на локте и долго смотрел на ее розовое лицо, на разбросанные по белой подушке волосы.
Она спала, прижимаясь щекой к сложенным ладонь в ладонь рукам, на мягко сомкнутых губах ее, словно отзвук недавнего смеха, таяла улыбка.
Сквозь щели сеновала протянулись крутящиеся веревочки света, в них вплеталась зеленоватая пыль Веревочки скоро дотянулись до густых Фросиных ресниц, и она открыла глаза, встретилась с пристальным взглядом Матвея — и вишневый румянец залил ее щеки.
— Смотрю на тебя и глазам не верю, неужели я дома? Неужели с тобой? — Матвей обеими рунами приподнял с подушки волну Фросиных волос и держал ее на вытянутых руках. — Золото мое!.. Золото!..
Волосы шелковисто потекли у него меж пальцев, он зарылся лицом в пахучую, как свежее сено, мягкую волну и засмеялся. Фрося спрятала лицо у него на груди.
Ворковали голуби на крыше, словно кто-то переливал из кринки в кринку журчащую струю воды.
Гладя теплые Фросины плечи, Матвей смотрел сквозь прищуренные ресницы на дымки родной деревни, на облитые взошедшим солнцем тополя.
Во дворе загрохотало упавшее с крылечка ведро, и после недолгой тишины раздался приглушенный, как гусиное шипение, голос Ксени:
— Говорила я тебе: тише!.. Как пошел, так и повалилось все кругом… Мужичок-пудовичок!