Дымок обхватил сиреневой ленточкой каштановые волосы девушки, наклонившейся к огню, она поднялась — босоногая, крутоплечая, в белом платье, обтекавшем ее литую фигуру, и Родион — какой тревогой и нежностью дрогнуло его сердце! — признал Груню. Любуясь нежными завитками на загорелом ее затылке, он с нежданной силой вдруг почувствовал, что любит Груню по-прежнему — неуемной, слепой любовью, может быть, еще сильнее, чем прежде.
— Груня!
Она обернулась, Щеки ее порозовели. От нее пахло солнцем, полынью, землей.
— А я пришла… агроном должен подъехать на стан… и, гляжу, флажок над твоим звеном полощет, — сказала Груня, — и до того за тебя порадовалась!
— Так я тебе и поверил, — не то шутливо, не то с укором протянул Родион.
— Нет, правда! Вот глупый! Разве я тебе зла желаю? — Глаза ее мягко светились, словно темная зеленоватая вода в затененном ключе. — Ну, а сам-то ты доволен?
— Что ж, я чурбан, что ли, какой? Ясное дело — приятно, раз всех обставил и впереди иду!..
— Наверно, не один вперед идешь, а со звеном вместе? — шутливо попыталась возразить Груня и, увидев, как нахмурился Родион, замолчала.
— Если тебе от этого будет легче, считай так, — криво усмехаясь, проговорил он, — небось, не подгонял бы звено, так немного сработали бы!..
Скрутив жгутом пучок соломы, он бросил его в костер. Потек густой молочный дым, солома зашелестела, выгнулась и вдруг вспыхнула с треском, на голых ветках валежника затрепетали красные листья огня.