Родион почему-то ждал, что при первой же встрече Груня повинится, признается, что тогда, на правлении, погорячилась, но Груня была так приветлива, сердечна, держалась с таким откровенным спокойствием, что Родион даже почувствовал досаду, не зная, как себя вести с ней. Казалось, он сам был виноват в чем-то и должен оправдываться.
— Как у тебя с семенным материалом. Родя?
— А что? — Родион насторожился. — Послал на анализ в контрольно-семенную лабораторию! Вчера звонил — девяносто восемь процентов всхожести… А зачем тебе?
— У нас ведь с тобой пшеница из разных амбаров, — сказала Груня. — Я свою тоже на анализ давала и сама проверила на всхожесть. Взяла средний образец, неделю прогревала при тридцати градусах, а потом поставила на прорастание… Будто все в порядке, а все ж таки этого мало!.. Лысенко вон советует даже те семена, что дали самую лучшую всхожесть, прогревать на солнце перед посевом и проветривать…
— Возня большая! — Родион махнул рукой: его угнетало желание Груни каждый раз советовать ему что-либо, вмешиваться в его работу. — Если лаборатория показала, то и беспокоиться, по-моему, нечего!
— Семена могли там полежать в тепле, прогреться, пока своей очереди на анализ дождались, а у тебя такой всхожести не дадут… Лучше прогрей, Родя, тогда и вправду не надо будет тревожиться!
По лицу Родиона словно скользнула смутная тень, хотя над костром, как бы плавясь, струился ясный, хрустальный воздух.
— Знаешь, Груня, — чуть шевеля пальцами над костром и пристально глядя на рыжие космы огня, медленно проговорил Родион, — брось ты меня, как кутенка слепого, носом во все тыкать! Я как-нибудь своим умом проживу!
Груня молчала, глядя в лиловую даль степи, в лице ее появилось выражение тяжелой, угрюмой озабоченности.
— Я лучше пойду. — Родион вздохнул и поднялся. — А то ведь мы с тобой теперь не можем, чтоб не поругаться…