— Я же предупреждала тебя, Родя!.. Я ведь любя!..
— Ты хотела, чтоб я за тобой, как телок «а привязи, ходил, да? — все более ожесточаясь, не слушая возражений Груни, продолжал Родион. — А я не ходил ни за кем и не буду! Не буду! Не верю я тебе: если любят, так не поступают! А ты… ты только душу свою тешила, когда я на каждом шагу спотыкался!..
— Нет, нет, Родя! Не говори так! Ну, послушай!..
Но Родион был, как невменяемый, руки у него тряслись. Он уже говорил, охваченный мстительным, злобным чувством, сам не веря в свои слова, впервые нащупав уязвимость Груни, наносил все новые и новые удары.
— Ты ни с кем не считаешься! Ни с кем! Ты никого не любишь, даже себя — и то раз в месяц!
Как бы защищаясь, она заломила над головой руки и отступила на шаг.
— У тебя вместо сердца сучок дубовый, его ничем не тронешь!
На осунувшееся, сразу вдруг похудевшее лицо Груни упал из окна яркий свет. И, глядя на вздрагивающие губы жены, Родион прошептал с нескрываемым наслаждением:
— Ненавижу тебя! Не-на-вижу!.. — сказал и испугался.
Груня отшатнулась, лицо ее застыло. Как восковое!