— А случай-то недалекий, в нашем районе, в «Красном факеле». Вы, Алексей Сергеич, наверно, слышали! Ушел та» один тракторист на войну. Ну, жена на его место заступила. Кончила курсы, да и в стахановки выбилась! Чуть не лучшей трактористкой по МТС считалась. Во как! Всю семью на своих плечах держала: пять ребят, мужнину мать, свою да отца-старика. А как кончилась война, вернулся муж. Радуется! Шутка ли, в семье два тракториста! Но в первый же день работы жена дала на пахоте на полнормы больше. Тут он в амбицию ударился: как, чтоб меня, фронтовика, своя жена обставляла? Не позволю! И давай упрашивать ее: работай, мол, полегче. Разводом грозился. А жена ни в какую! «Я, — говорит, — ради твоего гонора хуже работать не буду, хоть ты надвое переломись! Хочешь, тянись до меня, догоняй, а на пятки себе наступать я тоже не позволю!» И давай на целую норму выше его вырабатывать. Муж около месяца хорохорился, свой характер показывал, а под конец, видно, понял: ничего не выйдет. Жену он любил крепко. Мать родная, и та против него восстала. Ну, и смирил свою гордость, пошел к жене на выучку. Теперь, слышно, вровень работают.
Натужно гудя, газик стал взбираться в гору. Медленно выплывали из тьмы шершавые стволы, какая-то птица, ослепленная светом, с шумом метнулась в чашу. С бугра, словно вздохнув, машина побежала легко, и девушка снова начала рассказывать:
— Это еще что! А вот в соседнем районе почище был случай! Как говорится, жили-были муж да жена — водой не разольешь, такая парочка! Только он больно молодуху ревновал. Ко всем и без всякого резону. По этой самой причине даже на работу ее не пускал: хватит, дескать, и одних: моих бригадирских трудодней, а ты наслаждайся отдыхом, хлопочи по домашности. Жена скучала, Но мирилась: любовь все красила. В колхозе силушки до войны было много, никто ее не попрекал, что не работала. Правда, в горячее время, в страду, и она выходила в поле, но муж тогда глаз с нее не спускал — умора, да и только! Над ним даже смеялись, а он все равно, как чумной! Накатилась война — горе великое. Бригадира в армию берут. А он и тут про свою болячку не забывает. Вместо того чтобы посоветовать жене, что делать, как трудную жизнь прожить, от ревности аж трясется и наказывает жене, куда можно ходить да куда нельзя…
Ну, ушел! Жена около месяца протомилась дома, потом на работу пошла. И объявился в ней, можно сказать, талант. Такая она проворная, распорядительная и разумом спокойная, что люди, не долго думая, в бригадиры ее. А она ровно родилась для этой должности, переменилась вся, еще красивше стала. На работе ведь человек душой богатеет. Дальше — больше. И перед самым концом воины народ ее в председатели колхоза поставил! Ну, и здесь, конечно, она опять на своем месте: так колхоз повела, что в деревне диву даются! В партию вступила. Разве можно такой без партии? Приезжает муж. Всю войну они переписывались. Она писала, что хорошо работает, а о повышениях своих — ни слова. О председательстве даже сообщить не успела: победа пришла. Муж в первый же день выставляет ей свой резон: «Уходи из председателей — и никаких. Я не на председателе женился, мне личную жизнь подавай!» А она ему и говорит: «У меня разницы нету, где личная, где председательская жизнь, все слилось! Себя я ломать не намерена. От жизни, от партии, от народа ты меня не оторвешь. Нет теперь такой силы, которая бы назад меня повернула!»
Ах, так, говорит, — это муж-то, — и давай выкамаривать! Стал водку пить, дебоширить, думал, что ему все позволено, раз при медалях вернулся. Назло жене начал на стороне погуливать! Жена ему раз сказала, два, потом ставит о нем вопрос на общем собрании. Стыдили, пробирали его всем колхозом, насилу в чувство привели — начал бригадир в себя приходить. В работу вгрызся — не отнять! Сейчас ровно все выправилось, ребенок у них народился, живут хорошо. А могло бы шиворот-навыворот получиться. Вот и узнай после этого загодя человека, а вы говорите, Алексей Сергеич!
— Чудесно! — восторженно сказал Новопашин. — Что же вы мне раньше об этом не рассказали? — И, поймав недоуменный взгляд Груни, добавил немного торжественно: — Вот она какая, наша жизнь! Лучше народа, коллектива никто человека не выправит, не исцелит. Лишь были бы в человеке добрые семена. — Он обернулся к Груне, глаза его блестели. — Вот так и вам, милая моя, надо! Руки опускать нечего!
— Я и не опускаю, — тихо сказала Груня. — Я из этой неделе писем штук двадцать от звеньевых и рядовых колхозников получила, где тут руки опускать!
— О чем же пишут?
— Кто совета просит, кто хочет повидаться: поговорить, поспорить.
— Да, неплохой мы костер разожгли! И вам, Груня, от него должно быть жарче всех!