Матвей, улыбаясь, глядел на отца.
— Ты бы, тятя, хоть не хвастался этим. А то какое же тогда, выходит, у нас племя?
— А мне стыдиться, парень, нечего. Моя хитрость не во вред людям.
Старик подхватил парторга под руку и отвел в сторону:
— Слышишь-ка, Гордей, правду ай нет народ поговаривает, будто в соседнем колхозе письмо важное пишут? А мы, что ж, отстаем?
— Не бойся, не отстанем… Сегодня на стану об этом будет речь.
— Тогда добро, добро! — Харитон закивал и обдал горячим шепотком ухо Гордея: — А насчет сада не сомневайся: еще почище горнопартизанцев заведем! Не пристало нам только чужую повадку перенимать! У нас, слава богу, и своя неплохая!
Посмеиваясь, Гордей Ильич вернулся к бригаде, попросил у Матвея крюк, бросил на стерню около табора сумку и ремень и, выбрав себе постать, словно загребая вплавь руками, вошел в радостно шушукавшуюся пшеницу.
Скоро по спине его побежали горячие струйки пота, руки налились кровью.
Кончив прогон. Гордей Ильич оглянулся на живое, шевелящееся поле и долго не мог оторвать глаз от полосы: любил он, когда было пестро на ней от людей, когда полна была она вжиканья литовок, стрекота жнеек, веселого всплеска голосов. «Так бы и не оторвался от крюка, если бы не дела!»