Груня почувствовала, что краснеет. Все смотрели на них и ждали.
— Ты больше меня имеешь право свое имя первой писать, — сказал Родион.
— Да, ее слово крепкое! — поддержал Гордей Ильич.
Чуть дрожащей рукой Груня расписалась и передала ручку Родиону.
— А старики, что ж, напоследок будут прикладываться? — неожиданно спросил протискавшийся к столу лед Харитон, и все заулыбались: всегда что-нибудь отчудит.
Но старик был сегодня настроен торжественно и строго.
— Пиши, Харитон Иваныч, — сказал Гордей Ильич, — ты у нас тоже человек заметный!
— Ну-ка, расступись, — попросил Харитон, — да под руки не толкайте, я и без вас собьюсь от радости.
Повисла мгновенная тишина. Слышно было, как тяжело дышит старик, как скрипит по бумаге перо. Вот Харитон выпрямился, вытер вспотевший лоб, кто-то хотел вытянуть из скрюченных пальцев Харитона ручку, но он сказал:
— Обожди. Дай слово сказать… — Старик передохнул, прокашлялся. — Ты вот что, Гордей Ильич, скажи: это самое обращение Иосиф Виссарионович будет читать?