Многие, и мы с Тэкели тоже, выбежали во двор. Красный луч освещал облака, и громкий голос звучал как будто с неба:
«Венгры, вы должны сдаться! Не допускайте, чтобы с вашим красивым городом было то, что стало со Сталинградом. Вы должны сдаться!»
Мегафон! Русский мегафон! Мы слушали его, словно зачарованные. У нас появилась робкая надежда, что, может быть, русские пощадят наш город, который они сами назвали красивым, пощадят и нас.
Действительно, события после этого стали развиваться гораздо быстрее.
Двое нилашей из нашего бункера убежали в Буду, как крысы, предчувствующие беду. Немцы, отступая, еще защищались на Юллэи-ут и на Кальвин-тэр, потом они отошли к мосту Эржебет. Слух наш так обострился, что мы по разрывам научились угадывать: немецкий снаряд или русский? Страшнее было, когда наступала тишина, — тогда мы не могли определить: кто же находится на улице?
И вот, в полдень 17 января, во время особенно тягостной, длительной тишины, в дверь бункера кто-то постучал. Мы все вздрогнули. Кто это — немцы или русские? Я как-то сразу догадался, что русские. Это не был стук прикладом ружья. Стучали даже не кулаком, а просто косточками согнутых пальцев.
Однако и русских солдат мы боялись. Ведь так долго нас убеждали в том, что они — звери. Мы не знали, как быть. Доктор Тэкели открыл дверь. Он смелее всех. Открыл и сейчас же сбежал, почти скатился вниз. В бункере стало непривычно светло. Мы притаились, сбившись в темных углах, а девушки спрятались под койки.
Солдат в серой шинели, спустившись на несколько ступенек, посветил фонариком и что-то сказал. Мы не поняли и пожалели, что не пустили в бункер семью еврея Шернера, который знает восемь языков.
Солдат улыбнулся. Улыбка у него была благодушная, добрая. Мы смотрели на него, ничего не понимая. Тогда он показал нам в сторону выхода, махнул рукой и ушел, оставив дверь широко открытой.
Тут мы поняли, что все страшное уже кончилось и нам можно выйти на улицу. Мы были опьянены светом, солнцем, свежим воздухом, пространством. К нам вернулась жизнь.