Мертвый фриц, в одежде цвета ящерицы, лежит в мутной воде ручья возле бетонного мостика, который он не успел взорвать. А хоть бы и взорвал? Смешно подумать: чего бы он этим добился, если не помогли и все препятствия, сооруженные на дороге и по сторонам: все эти противотанковые рвы, эскарпы и контрэскарпы, все эти насыпные валы, барьеры и завалы! Столько окопов, приспособленных к жесткой обороне, а в них не найти и одной стреляной гильзы. Убого смотрят из неглубоких круглых ям длинные стволы брошенных орудий. А на проволочных спиралях «бруно» воркуют трясогузки в коричневом с яркожелтыми разводами весеннем наряде.
Навстречу без конца, группами и в одиночку, бредут пленные венгры. Катят перед собою тачки с солдатскими ранцами. Едут на велосипедах без шин. На молодой травке у реки отдыхают, моют ноги, едят. Весело нам улыбаются и козыряют. Отвоевались! Наконец они валят уже целыми подразделениями под командой своих офицеров и генералов, с возами, нагруженными личными вещами. На окраине города Капувар тысячи их сидят почему-то за проволочной оградой, в бывшем лагере для русских военнопленных. А охраны никакой! Мы подъезжаем. К нам строевым шагом подходит венгерский майор. У него бравый и в то же время озябший вид. Он — комендант лагеря, сам себя назначил — для порядка. Не будет ли от нас каких-нибудь указаний? Солдаты и офицеры сами собрались в этом лагере и второй день ждут, когда их официально возьмут в плен. Но никто не берет. Мы советуем ему построить всех в колонну и вести дальше в тыл.
Дорога течет и течет под колесами автомобиля. Все остается позади. И вот уже перед нами Шопрон. Город лицеев и гимназий. Он раскинулся на склонах двух лесистых холмов. А вдали виднеются очертания кое-где заснеженного кряжа австрийских Альп.
В центре города высится серая башня с белыми флагами, похожими на больших белых птиц, встряхивающих крыльями.
Вчера, в первый день католической пасхи, этот последний венгерский город без боя сдался нашим войскам.
Лента шоссе вливается в широкую, обсаженную зелеными каштанами Балти-утца и теряется в лабиринте тесных, кривых, горбатых переулков. Все они ведут к башне.
И нас они приводят к ней.
Башня круглая, с узкими окошками — одно над другим; выше крытого мавританского балкона она четырехугольная, с большими сводчатыми окнами, — из них свисают на флагштоках белые простыни, — а венчает ее пузатый купол, служащий основанием для звонницы, колонны которой поддерживает другой купол, в виде кубышки, со шпилем с застывшим на острие двухглавым орлом, похожим на общипанного петуха. Нижней частью башня как бы прилеплена к двухэтажному серому зданию варошхазы и образует сводчатые ворота; под ними мы проходим на небольшую площадь, заполненную военными и штатскими людьми. Они толпятся между варошхазой, куда только что водворилась старая гражданская власть, и зданием напротив, занятым русской комендатурой.
Чехи и французы, югославы и поляки, вчера освобожденные Красной Армией из немецкого лагеря около Винер-Нойштадта в Австрии, оживленно беседуют между собою и с венграми, своими вчерашними врагами. И все то и дело поглядывают на башню. Любой — хмурый, печальный или задумчивый — взгляд проясняется, как только останавливается на белых флагах. Каждому, вероятно, кажется, что нынче и весна свежее, ярче обыкновенного, и птицы носятся в небе не просто так, а от радости. Бронзовое солнце наверху витой каменной колонны с ангелами и апостолами у подножья и с богом Саваофом на облаке несомненно представляется им солнцем мира, а золотой голубь в его лучах — голубем мира. А четыре аллегорические статуи женщин на фронтоне варошхазы — это, конечно, свобода, изобилие, наука и искусство!
Многие рассматривают барельеф на стене башни: к женщине, олицетворяющей Венгрию, тянутся люди всех сословий, тянутся, протягивают руки и в чем-то ей клянутся. В чем?