Мы вышли из шалаша. Темнело.

Филиппович все еще сидел под явором, углубленный в свою работу. Из куска орехового дерева он вырезал перочинным ножом трубку; из дикого жасмина сделал длинный чубук и теперь — буква за буквой — выводил по чубуку слова: «Успомена на дан ослобожденя».[73]

Радович долго рассматривал эту трубку.

— Хороша! Мои бойцы тоже готовят подарки советским солдатам, — сказал он. — У наших людей одни мысли, одни ожидания…

— Ждать теперь уже недолго, — сказал я.

— Скорее бы настал день встречи. Эх, Томаш! Как он мечтал об этом дне!

Неожиданно меня вызвали к командиру.

Перед пещерой Кичи, тяжело дыша, стояли три взмыленные лошади.

«Иован!» — обрадовался я. Но когда вбежал с Радовичем в пещеру, то попал в крепкие объятия не Милетича, который тоже был здесь, а какого-то человека в кожухе из овчины мехом наружу.

— Здраво, друже Николай! — сказал приезжий очень знакомым мне, низким, с хрипотцой голосом.