Я слушал комбрига, и на душе становилось легче. Я понимал, что именно благодаря замечательным вестям из Москвы Перучица держал себя так уверенно и спокойно.
Все работники штаба находились в возбужденном, приподнятом настроении. То один, то другой как бы про себя произносил слово «Минск». Искали на карте Румынию и, водя пальцами, указывали друг другу пути продвижения Красной Армии на юг, в направлении к Балканам. По тому напряженному вниманию, с каким командиры ловили каждое слово Перучицы, по тому, с какой быстротой и старательностью записывали те или иные фразы, было видно, что все глубоко захвачены перспективой движения навстречу Красной Армии.
— Докажем в этих последних боях, — сказал в заключение Перучица, — что мы сумеем достойным образом продержаться здесь до прихода русских.
— Что у вас тут за совещание? — неожиданно раздался басовитый голос.
Я обернулся. На пороге смежной комнаты стоял Громбац. Втянув голову в плечи и слегка покачиваясь на длинных кривых ногах, он смотрел на меня быстрыми пронизывающими глазками.
Мне стало не по себе.
— А, русский! Как вы очутились здесь? — спросил он, постучав пальцами по кобуре. — Кто вам разрешил покинуть батальон? Или вы ушли самовольно?
— Послушайте, друже Громбац, — обратился к нему Магдич. — Товарищ Загорянов прибыл сюда по нашему вызову. Мы говорим о деле, советуемся…
— Я думаю, что не следует сейчас говорить о планах, составляющих военную тайну.
— Я знаю, о чем говорю и с кем, — отрезал Перучица.