— Довольно! — отмахнулся Маклин. — Останьтесь, пожалуйста, здесь с собакой.
И, выйдя из машины, повел Тито, почтительно взяв его под руку.
Обиженный старик был в недоумении: он никак не ожидал, что туристы обойдутся без него при осмотре собора.
Тяжелое оцепенение, унылое чувство подавленности охватило маршала, когда он вошел внутрь огромного здания, в котором поместилась бы вся Авала[78] вместе с памятником неизвестному солдату. От величественных колонн, уходящих ввысь, от застывших плоских изваяний Бернини, похожих на шпаги, веяло холодом смерти. Запах воска и ладана, неживой свет, лившийся из узких окон в беспредельной вышине; распростертое на гробнице бронзовое тело с черным лицом и длинным носом, выступающим из-под высокой тиары, и гигантская статуя святого Петра с пяткой, почти стертой поцелуями верующих, — жутко!
«Зачем я здесь?» — с неудовольствием подумал Тито.
Гулко топая башмаками по каменистым плитам, вызывая ропот суровых монахинь и пилигримов, пришедших на поклон к святому Петру, Маклин с беспечным любопытством осматривался вокруг.
На хорах, словно по заказу, заиграл орган, началась вечерняя торжественная месса.
Тито почувствовал себя лучше и снисходительно посмотрел на подошедшего к нему тучного человека в сутане.
— Вы… маршал Тито? — ласковым голосом спросил тот по-английски, вглядываясь в костюм маршала с золотыми звездами и дубовыми листьями.
— Да, я Тито.