— Меня, господин премьер-министр, тревожит этот постоянный вопрос о социализме в нашей стране, — медленно, с натугой, сказал Тито, стараясь смотреть прямо в испытующие глаза Черчилля. — Неужели вы придаете значение моим декларациям на этот счет? — спросил он вкрадчиво и покосился на Ранковича.
— В Югославии возможна только своеобразная, особая форма социализма. Этот социализм будет приемлем и для хозяев, и для рабочих, и для батраков, — отмеривая каждое слово, пояснил Ранкович и, пододвинувшись к столу, распластал по нему свои большие пухлые руки с узловатыми пальцами.
— Во всяком случае, строительство социализма у нас — это длительный процесс, — добавил Велебит.
— Геологический процесс? — Черчилль громко рассмеялся. — Прекрасно! — Он облизнул губы и посмотрел отсутствующим взглядом поверх головы Тито. — Ну, в таком случае я могу рассчитывать, что и король и упрямые сербские крестьяне, так называемые кулаки, и деловые люди промышленности и торговли у вас примирятся со столь отдаленной перспективой?
— Да, с ними можно поладить, — согласился Тито. — Национальное единство мы ставим выше партийных интересов.
— Разумно, разумно! — Черчилль с задором всплеснул ладонями и тепло взглянул на Маклина, занятого рассматриванием музейной картины, которую он привез премьеру в подарок.
Генерал ответил понимающей улыбкой, хотя и не разобрал, к чему, собственно, относился поощрительный взгляд Черчилля: к тому ли, что удалось прибрать к рукам Тито, или к тому, что удалось добыть эту картину с изображением мечтающей Медузы.
Пользуясь паузой, Тито хотел было пояснить некоторые стороны своей внутренней политики, но не успел. Черчилль спросил:
— А зачем вам так много вооружения?
— Мы сдерживаем немцев…