Наступил рассвет. Все тело ныло. Пользуясь минутами, когда на тебя не устремлены глаза следователя, присаживаюсь на секунду и спускаю руки. Спать совсем не хотелось. Нервы напряжены до крайности. В голове никаких мыслей, кроме одной: как бы незаметно от следователя и на минутку дать передышку онемевшим рукам и ногам.
На другой день на конвейер явился начальник особого отдела Глотов. С ним мне приходилось встречаться ранее по работе. Увидев меня, последний сделал удивленное лицо, как будто ему ничего неизвестно о моем аресте. Подойдя ближе, произнес:
— Кто это распорядился надеть наручники и поставить на колени.
Дежурный что-то бессвязно пробормотал и, подойдя ко мне, снял браслеты. На минуту мелькнула мысль, что может быть Глотов действительно ничего не знал и беспристрастно разберется в моем деле. Но вся разыгранная сцена была ничем иным, как только другим приемом, преследующим одну и ту же цель. Пригласив к себе в кабинет, последний начал в очень теплых тонах доказывать нецелесообразность запирательства и вытекающие из этого последствия. Убедившись наконец, что я не соглашусь признаться в преступлениях, никогда мною не содеянных, вызвал следователя и, пошептавшись с ним, снова отправил меня на конвейер. Надежда на беспристрастный разбор моего дела окончательно исчезла.
Коли мне не удалось лицезреть наркома НКВД в день своего ареста, то это удовольствие я все же получил на конвейере. На другой день поздно вечером вдруг вваливается к нам в дверь здоровая туша, невольно напоминающая мясника. Это и был нарком Манаков. Следователи, как и полагается, вытянулись перед своим обер-палачом. Последний был в сильно возбужденном состоянии, как видно самолично проведя одну из операций допроса под солидной порцией алкоголя. Пьяных следователей при допросах мы наблюдали неоднократно. Обведя всех помутневшими от винных паров глазами, сей «высокий муж», не стесняясь своего сана, выпустил трехэтажное ругательство и заявил:
— Ну, как они тут у вас… сознаются?
Видя, что следователя не могут пока этим похвастаться, рассвирепев окончательно, ударил наотмашь первого попавшегося под руку, зарычав:
— До полного признания ни одного не выпускать живым.
Коротко и ясно. Комментарии не требовались. Хлопнув дверью, этот апостол правосудия так же молниеносно исчез, как и появился. Становилось очевидным, что в этом застенке не найдешь ни правды, ни пощады. Невольно при виде всего происходящего в голове появляется мысль:
— Да кому же нужна в конце концов вся эта бессмысленная мясорубка? Кто в ней заинтересован? Кому нужны эти тысячи человеческих жертв, никогда не помышлявших о преступлениях?