Он уже несколько раз говорил с матерью Кольки, чтобы она отдала сына к нему в ученье.
- Человеком будет, - убеждал он. - Лучше нашего ремесла нет. И всегда работа, потому что сапоги, брат, первое дело.
Мать Кольки, вдова прачка, сама думала, что давно пора отдать сына куда-нибудь в ученье, но боялась таких учителей, как сапожник. Она достаточно насмотрелась на такую науку, когда учеников морили голодом и били чем ни попало. Жалела она крепко своего Кольку, хотя и был он сорванец. С другой стороны, мальчишка рос без всякого дела и мог избаловаться.
- Вот как избалуется, - уверял ее сапожник, - потом и управы с ним не будет... Говорю: человеком будет.
Долго крепилась бедная женщина, а потом решила отдать Кольку в науку.
Это случилось как раз в средине самого лета, когда Колька попал в мастерскую сапожника. Он был огорчен и ничего не говорил.
- Первое дело, ты не будешь объедать родную мать, - объяснил ему сапожник. - А второе, будешь одет. У меня, брат, такое положение... У матери-то вон руки болят от работы, пора и тебе ей помогать.
Теперь Колька мог наблюдать за игравшими на дворе детьми только из подвального окошка мастерской. Его костюм по-прежнему состоял из одной рубахи, а питаться приходилось картошкой со шкварками. Сапог ученикам не полагалось, потому что, по убеждению сапожника, от сапог бывают только мозоли. Работа у сапожника для Кольки была, собственно, нетрудная. Он сучил верву, мочил кожу, бегал в лавочку и вообще был на побегушках; но скверно было то, что за малейшую провинность сапожник нещадно бил своих учеников шпандырем, то есть толстым ремнем.
- Человеком, негодяй, будешь! - говорил сапожник, производя свою расправу.
Колька как-то сразу притих, отупел и решил про себя, что непременно убежит от такой науки. Сначала у него было желание сделаться человеком, но потом постепенно уменьшалось.