Фома Павлыч принес вторую сороковку и на пятачок студню в бумажке.
- Это от меня закуска, Марфа Мироновна... На целый пятачок разорился, потому как и мы с вами в родстве приходимся. Вот и мальчуган поест студеню...
Парасковья Ивановна выпила рюмку водки и страшно раскашлялась.
- Чахоточная она у меня, - объяснял Фома Павлыч гостье. - Скоро помрет... Две уж весны помирала. Ежеминутно...
После второй сороковки мужчины сделались окончательно добрыми. Фома Павлыч называл дядю Василия уже Васькой, хлопал по плечу и лез целоваться.
- Отстань... - уговаривал его дядя Василий.
- А ежели я тебя люблю, дядя Василий? То есть - вот как люблю... Скажи мне: "Фомка, валяй в окно!" И выскочу, ей-богу, выскочу... Ежеминутно. У меня уж такой скоропалительный карахтер... Или люблю человека, или терпеть ненавижу.
Парасковья Ивановна подсела к Марфе и начала ее расспрашивать про деревенское житье-бытье. Марфа повторила свой рассказ: как захворал муж, как продали избу и лошадь, как она оставила маленькую девочку у свекрови и повезла Сережку в Дитер.
- Куда же ты его денешь в Питере? - спрашивала Парасковья Ивановна.
- А не знаю... Ничего не знаю, голубушка. Как уж бог устроит, так тому и быть.