— Мальчику будет лучше…
Дедушка Елизар думал еще два дня. Как на грех, началось ненастье. Все работали мокрые. Кирюшка корчился от холода на облучке своей таратайки и походил на цыпленка, вытащенного из воды. Главная беда заключалась в том, что и обсушиться за ночь было негде. В землянке стояла тяжелая сырость. Ребенок Марьи неистово кричал целых две ночи. Дедушка Елизар продолжал думать, и только на третий день сказал:
— Кирюшка, оболокайся.[1]
Они пошли к конторе. Кирюшка шлепал по грязи босиком и дрожал от холода. Навстречу им попался штейгер Мохов, ехавший верхом. Дедушка Елизар остановился и долго смотрел ему вслед. Вот напрасно человек гоняет лошадь. Не велик барин, мог бы по промыслам и пешком пройти. Небось, сапоги со скрипом жалеет. У старика опять мелькнула заветная мысль о второй лошади.
В конторе была одна «солдатка». Федор Николаич ушел посмотреть машину, у которой что-то испортилось.
— Надумал, дедушка? — спросила Евпраксия Никандровна.
— Я-то не надумал, а так уж, видно, судьба… Жаль тоже мальчонку, как он мокнет под дождем. Мало еще место…
— Вот и отлично. А как глаз? Ух, какой здоровый синяк!.. Хочешь у нас жить, Кирюшка?
— Не знаю…
— Потом все узнает, — ответил за него старик. — Глупо еще…