— Да ведь он махонькой, как его оставить? — удивлялась она.
Кирюшка любил поговорить с Настей о матери. Другие как-то не вспоминали Дарью, точно ее и на свете не бывало. Отец угрюмо молчал, и Кирюшка не смел заговаривать с ним сам. Зато с Настей он отводил всю душу. Дети, наученные сиротством, говорили теперь, как большие.
— Думаешь, женится скоро отец? — спрашивал Кирюшка: мысль о мачехе беспокоила его больше и больше с каждым днем.
— А то как же? Безпременно женится… Раньше-то Дарья весь дом поворачивала, все она и везде поспевала, а теперь-то и некому ее заступить. Тетка Марья вон с ног в одну осень сбилась, а тут еще свой ребенок; бабушка Прасковья стара стала, — походит, и спина у ей сейчас отымается; Анисья, того гляди, замуж выйдет. Кто же дом поведет без бабы?
Кирюшка сам понимал, что без бабы нельзя, и еще больше жалел мать.
— Когда тебя привели к нам, — рассказывал он, — мать-то вот как испугалась… Беднота была, каждая корочка на счету, не то, что теперь. Ну, а потом мать-то тебя и пожалела. Куда деться-то круглой сироте? Мать-то добрая была, добрее всех…
Настя слушала этот рассказ, повторявшийся с разными вариациями, со слезами на глазах. Она каждый день молилась за упокой души Дарьи и называла ее про себя матерью. В ее глазах Кирюшка был родным, и это родство делалось все ближе, благодаря маленькому Илюшке. Когда приезжал Кирюшка с прииска, Настя передавала ему о всех успехах, которые делал маленький Илья.
— Он уже все понимает, — трогательно уверяла Настя. — И знает, когда ты приедешь с прииска.
— Как же он может знать? — сомневался Кирюшка.
— А вот знает. Как начнет поглядывать в окошко, как полезет к дверям, — я и знаю, что ты едешь. Он умный, Илюшка-то…