Опять распахнулись ворота заимки, и пошевни Таисьи стрелой полетели прямо в лес. Нужно было сделать верст пять околицы, чтобы выехать на мост через р. Березайку и попасть на большую дорогу в Самосадку. Пегашка стояла без дела недели две и теперь летела стрелой. Могутная была лошадка, точно сколоченная, и не кормя делала верст по сту. Во всякой дороге бывала. Таисья молчала, изредка посматривая на свою спутницу, которая не шевелилась, как мертвая.

– Грунюшка, уж ты жива ли? – спросила Таисья, когда пошевни покатились по широкой самосадской дороге.

– Жива, матушка…

Голос Аграфены вдруг дрогнул, и она завсхлипывала.

– О чем ты, милушка?

– Матушка, родимая, не поеду я с этим Кириллом… Своего страму не оберешься, а про Кирилла-то што говорят: девушник он. Дорогой-то он в лесу и невесть што со мной сделает…

Закрыв лицо руками, Аграфена горько зарыдала.

– Вот вы все такие… – заворчала Таисья. – Вы гуляете, а я расхлебывай ваше-то горе. Да еще вы же и топорщитесь: «Не хочу с Кириллом». Было бы из чего выбирать, милушка… Старца испугалась, а Макарки поганого не было страшно?.. Весь Кержацкий конец осрамила… Неслыханное дело, чтобы наши кержанки с мочеганами вязались…

Долго выговаривала Таисья несчастной девушке, пока та не перестала плакать и не проговорила:

– Матушка, как ты накажешь: вся твоя…