От волнения Тит в первую минуту не мог сказать слова, а только тяжело дышал. Его худенькое старческое лицо было покрыто потом, а маленькие глазки глядели с усталою покорностью. Народ набился в волость, но, к счастью Тита, большинство здесь составляли кержаки.
– А ничего не скажу, этово-тово… – проговорил Тит, продышавшись, и отмахнулся рукой, точно отгонял невидимых комаров.
– Совсем приехал или на побывку? – спрашивал Основа, степенно разглаживая свою седую голову.
– А, видно, совсем… Сила не взяла, этово-тово, – бормотал виновато Тит. – Своя неустойка вышла… Старики и старухи хвалят житье, а молодяжник забунтовал… Главная причина в молодяжнике… Набаловался народ на фабрике, этово-тово. Бабам ситцу подавай, а другие бабы чаю требовают… По крестьянству бабе много работы, вот снохи и подняли смуту. Правильная жисть им не по нутру, потому как крестьянская баба настоящий воз везет, а заводская баба набалованная… Вся неустойка от молодых снох, этово-тово. Они и мужиков подбивали. Способу с емя не стало, с бабами…
– Это ты правильно, дедушка, – поддерживал его Основа. – Слышите, что старик-то говорит?
Все молчали и только переминались с ноги на ногу. Дерзкие на язык хохлы не смели в волости напирать на Тита, как на базаре, и только глухо ворчали.
– Что же ты теперь думаешь делать, дедушка? – спрашивал Основа.
– А не знаю… Старуху похоронил, а снохи от рук отбиваются – ну, этово-тово, и выворотился.
– А другие как: тоже воротятся?
– Надо полагать, что так… На заводе-то одни мужики робят, а бабы шишляются только по-домашнему, а в крестьянах баба-то наравне с мужиком: она и дома, и в поле, и за робятами, и за скотиной, и она же всю семью обряжает. Наварлыжились наши заводские бабы к легкому житью, ну, им и не стало ходу. Вся причина в бабах…