– Погостили у баушки Василисы, Петр Елисеич? – спрашивала Анфиса Егоровна. – И слава богу… Сколько лет не видались, а старушка уж старенькая стаёт… Не сегодня-завтра и помрет, а теперь ей все же легче…
– А что, заставляла, поди, в ноги кланяться? – подсмеивался Груздев, хлопая гостя по плечу. – Мы тут по старинке живем… Признаться сказать, я и сам не очень-то долюбливаю нашу раскольничью стариковщину, все изъедуги какие-то…
– Самойло Евтихыч! – строго остановила его жена.
– Ну, не буду, не буду!.. Конечно, строгость необходима, особенно с детьми… Вот у тебя дочь, у меня сын, а еще кто знает, чем они утешат родителей-то на старости лет.
– Точно из бани вырвался, – рассказывал Петр Елисеич, не слушая хозяина. – Так и напирает… Еще этот Мосей навязался. Главное, что обидно: не верят ни одному моему слову, точно я их продал кому. Не верят и в то же время выпытывают. Одна мука.
– Темнота наша, – заметил Груздев и широко вздохнул. – А вот и Нюрочка!.. Ну, иди сюда, кралечка, садись вот рядом со мной, а я тебя буду угощать…
– Хозяйку растите, – ласково говорила Анфиса Егоровна, гладя Нюрочку по голове.
Обедали все свои. В дальнем конце стола скромно поместилась Таисья, а с ней рядом какой-то таинственный старец Кирилл. Этот последний в своем темном раскольничьем полукафтанье и с подстриженными по-раскольничьи на лбу волосами невольно бросался в глаза. Широкое, скуластое лицо, обросшее густою бородой, с плутоватыми темными глазками и приплюснутым татарским носом, было типично само по себе, а пробивавшаяся в темных волосах седина придавала ему какое-то иконное благообразие.
– Не узнаешь, видно, меня, милостивец? – обратился он к Петру Елисеичу, когда тот садился за стол. – Смиренный старец Кирилл из Заболотья…
– Что-то не упомню…