– А у отца Основы в третьем годе? Запамятовал, милостивец…
– Вот этакие смиренные старцы и смущают народ, – объяснил Груздев, указывая глазами Мухину на смиренного Кирилла. – Спроси-ка его, зачем он в Самосадку-то приехал?.. С твоим братцем Мосеем два сапога пара будут.
– Самойло Евтихыч! – закликала мужа Анфиса Егоровна.
– Ну, не буду… Сказал: не буду!
– Обнес ты меня напраслиной, милостивец, – кротко ответил смиренный Кирилл. – Действительно, возымел желание посетить богоспасаемые веси, премногими мужи и жены изобилующие… Вот сестра Таисья на перепутье задержала, разговора некоего для.
За столом прислуживали груздевские «молодцы», и в числе их Илюшка Рачитель, смотревший на обедавших сердитыми глазами. Петр Елисеич был не в духе и почти ничего не ел, что очень огорчало хозяйку. Груздев больше всего заботился о винах, причем не забывал и себя. Между прочим, он заставлял пить и смиренного Кирилла, который сначала все отнекивался. Сестра Таисья сидела, опустив глаза долу, и совсем не вмешивалась в разговор. Нюрочке опять было весело, потому что она сидела рядом с отцом, а Вася напротив них. Расхрабрившись, она даже показала ему язык и очень смутилась, когда встретила строгий взгляд Таисьи.
– А ты, Самойло Евтихыч, был на молебне-то, когда волю объявляли на Ключевском? – спрашивал смиренный Кирилл.
– Был… Мне, брат, нельзя, потому что тут исправник и Лука Назарыч. Подневольный я человек.
– Не в осуждение тебе, милостивец, слово молвится, а наипаче к тому, что все для одних мочеган делается: у них и свои иконы поднимали, и в колокола звонили, и стечение народное было, а наш Кержацкий конец безмолвствовал… Воля-то вышла всем, а радуются одни мочегане.
– Кто же вам мешал радоваться? – грубо спрашивал Груздев, заметно подвыпивший.