— Пожалуйста, оставьте! — сухо ответил Сажин, отталкивая пьяницу. — Вы забываетесь!
— Я? Слышишь, Пружинкин? Забываетесь!
— Ради Христа, пойдемте своей дорогой! — уговаривал его Пружинкин.
Но Ханов стоял на одном месте, провожая глазами догонявшего Анну Ивановну Сажина, и своим хриплым голосом пел:
Мой совет, до обрученья,
Две-е-ерь не отво-о-ряй!..
Ха-ха-ха!..
Сажин был взбешен и жалел, что не дал пощечины этому старому мерзавцу, который испортил своим появлением всю поэзию чудного вечера. Анна Ивановна шла молча, с опущенными глазами. Музыка больше не играла, и с каждым шагом вперед все увеличивался приливавший шум гуляющей толпы. В вершине старой березы каркнула ворона. Анне Ивановне вдруг сделалось страшно, как это иногда случается в детстве — безотчетно страшно. Ей захотелось вернуться, чтобы уйти от всех. Он угадал ее мысль, но, не желая компрометировать девушку, твердой походкой направился вперед, к центральной площадке, над которой, как крылья подстреленной птицы, неподвижно висели полинялые пестрые флаги и публика сбилась кучками за отдельными столиками.
— Когда мы увидимся, Анна Ивановна? — спросил Сажин, делая усилие над собой.
— Когда хотите. Впрочем, я не знаю, что говорю… — тихо ответила девушка и пошла навстречу показавшейся впереди Прасковье Львовне.