— Ах, какая ты, Федорка! Ну, хошь, я Павлычу замолвлю словечко для тебя… Харюза[29] ему предоставлю и замолвлю…
Когда Федорка вышла из печи, замазанная потоками слез, все дровосушки покатились над ней со смеху, но она ничего не замечала: ей вдруг сделалось так хорошо и тепло. Нашелся и для нее хороший человек…
VII
Когда начались сильные заморозки, Прошка попал в самое тепло — в машинный корпус.
Устроилось это так, как говорил Антошка: принес он с поклоном живых харюзов дозорному Павлычу и в разговоре замолвил словечко за Федоркина брата Прошку, который околевал с холоду на пожоге.
— А ты что больно кручинишься за парнишку? — спросил только Павлыч, не подавая никакого вида.
— Да так… Вместе с работы ходим, так оно видно, как парнишка, значит, на холоду гинет.
— Так, так… Ну, поговорю я с плотинным да с надзирателем; может, и выгорит што…
От дозорного дело перешло к уставщику, от уставщика к плотинному, от плотинного к надзирателю; надзиратель посоветовался с записчиком поденных работ, и в конце концов Прошка очутился в теплом машинном корпусе с двумя другими мальчиками, одетыми в белые холщовые блузы, замазанные ворванью и машинным салом.
Прошка долго не верил своему счастью и долгое время ходил точно в каком-то сне. В корпусе было так тепло и светло, а работа самая небольшая сравнительно с битьем руды.