Но как раз, дело было уже осенью, когда Колька решился привести в исполнение свой заветный план, кухарка Матрена привела в ученье к сапожнику своего сына Ваську.
— Возьми ты его Христа ради, — умоляла она. — В деревне совсем избаловался. Способа с ним нет.
IV
В первую минуту Колька даже не узнал своего старого приятеля Ваську, так сильно последний изменился за лето.
— Да ты весь распух, Васька, — удивлялся Колька и даже пощупал приятеля. — Ишь как отъелся, точно… точно наш старший дворник. Щеки-то, щеки-то так и трясутся!
Васька действительно вернулся из деревни настоящим здоровяком, даже с румянцем на щеках, чего петербургской дворовой детворе уж совсем не полагалось. Ваське даже самому сделалось совестно за свое чисто деревенское здоровье, и он как-то особенно глупо улыбался.
— Ничего, которое комариное сало наросло в деревне, так мы его живой рукой выпустим, — успокаивал сапожник. — У нас некогда брюшину здесь распускать.
Колька долго не мог успокоиться. Совсем другой Васька, а не тот, которого он еще недавно колотил при всяком удобном случае. Теперь, пожалуй, Васька и сам сдачи даст. Последнее предположение не замедлило оправдаться, когда Колька хотел еще раз убедиться в толщине Васькина живота, — он быстро полетел на пол и получил несколько здоровых тумаков. Сапожник хохотал до слез.
— Ну-ка, Вася, еще залепи озорнику Кольке… Ха-ха! А ты, Колька, не приставай вперед. Ишь как он разбух от деревенского вольного воздуха! Погоди, когда воздух-то весь выйдет из него, ну, тогда и озорничай…
Сапожник был, как говорил о нем швейцар Иван Митрич, какой-то «несообразный» человек. То он был с учениками за панибрата, то начинал ни с того ни с сего придираться и проявлять свою хозяйскую власть. Последнее случалось, когда у него «таяло» в горле после вчерашней выпивки и ему начинало казаться, что его решительно никто не уважает, а больше всего не уважают собственные ученики.