— По какой такой причине Спирька к тебе приставал? — наступал на нее свекор. — Мало ли баб в Расстани и в Ольховке, — других он не трогает небойсь. Сама виновата, подлая… может, сама подманивала его.
Дунька молчала. Это еще больше злило старика, и он снова принимался ее бить чересседельником, так что на рубашке показалась кровь.
— Бей ее! — приказывал старик сыну, передавая Степану чересседельник. — Муж должон учить жену.
Подогретый науськиваньями матери, Степан поусердствовал. Он остервенился до того, что принялся таскать Дуньку за волосы и топтать ее ногами.
— Так… так… — тоном специалиста одобрял свекор, с невозмутимым спокойствием наблюдавший эту сцену. — Пусть чувствует, какой такой муж бывает.
От дальнейших побоев Дуньку спасло только беспамятство, хотя свекровь и уверяла, что «ёна» притворяется порченой. Избитая Дунька очнулась только благодаря снохе Лукерье, которая спрыснула ее холодной водой. Старики ушли, и Лукерья шепотом причитала:
— Ох, смертынька, Дунюшка. Ведь этак-то живого человека и убить можно до смерти.
— Молчи уже лучше, а то и тебе достанется… — посоветовала Дунька, вытирая окровавленное лицо. — Дуры мы, вот што.
— Степан-то как расстервенился. А матушка-свекровушка еще его же науськивает.
Дунька молчала. У нее болело все тело, каждая косточка. В избу она не пошла, а попросила Лукерью принести к ней полугодового ребенка. Это был здоровенький мальчик Тишка, родившийся уже на Урале. Его в семье называли «новиком».