Молчание.
Яков Трофимыч вдруг закипал бешенством и накидывался на жену, как зверь. Она чувствовала, как эти холодные руки вливались в ее шею и начинали ее душить. Раза два она вырывалась из этих рук вся растерзанная и прибегала к матери Анфусе в самом ужасном виде: волосы распущены, платье разорвано, на шее следы душивших пальцев.
— Милушка, полно вам грешить… — уговаривала честная игуменья, качая седой головой, — Статошное ли это дело, што-бы в обители такое мирское смятение?
— Ох, тошнехонько, матушка! — плакалась Агния. — Не пойду я к своему мучителю — и все тут. В обители ведь мы живем, а он неподобного требует. Как-то цельную ночь в сенках простояла, а он цельную ночь искал меня… Видеть его не мо!у, матушка. Вот как тошно… В пору руки на себя наложить.
— Ах, милушка, какие ты слова говоришь!.. — журила игуменья. — Бог терпеть велел, а ты вот што говоришь-то…
— Было бы для кого терпеть, матушка. Извел он меня, всю душеньку вынул…
Густомесов был для обители находкой, как милостивец и кормилец, и, кроме того, он обещал после смерти оставить скиту половину своего состояния; поэтому честная мать Анфуса употребляла все усилия, чтобы уговорить Агнию и вообще помирить мужа с женой. Было старухе своих скитских дел по горло, а тут еще приходилось идти к Якову Трофимычу и уговаривать его.
— Вот што, милостивец, — говорила игуменья Густомесову, — оставь ты Агнию, не тревожь… Газдоры-то ваши всю обитель смущают. Неподобного требуешь… Забыл, что в обители живешь.
— Задушу я ее, змею! — кричал слепой муж. — Своими руками задушу и отвечать никому не буду…
— Перестань грешить, Яков Трофимыч…