— Я знаю, о ком она думает… Молчит, а сама все о нем думает, о Капитошке. Я-то ведь знаю, все знаю… Извела она меня своим молчанием.
— А ты стерпи… Успокоится баба, — ну, и пойдет все по-старому. Тебя и то бог убил, а ты мирские мысли все думаешь. Будет, погрешил, когда на миру жил… И мне не подобает слушать твои пакостные речи, не для этого обитель ставилась.
Эти строгие внушения сразу смиряли бушевавшего слепца. Он садился к столу, закрывал лицо руками и начинал плакать.
— Грехи надо замаливать, а не о жене думать, — наставительно говорила игуменья.
— Ох, знаю, честная мать… Без тебя знаю!.. Только вот силы не хватает на смирение… Чувствую я, што она тут, Агния, ну и того… Красивая она, молодая, а я грешный человек…
— Тьфу!.. Слушать-то тебя муторно… Ужо вот на поклоны поставлю, тогда узнаешь, как такие слоза говорить. Какой на мне чин-то, греховодник?
— Да ведь жена она мне, значит, вся моя, и греха тут нет…
— Тогда выезжай из обители… Все тут разговоры с тобой.
Честная мать знала, что Яков Трофимыч не выедет из скита, — где он найдет такой крепкий досмотр за женой? — и пускала это средство, как самое решительное. Затем ей опять приходилось уговаривать Агнию и вести ее к мужу.
— Ты у меня смотри… — грозила смиренному слепцу старуха. — Чуть што, так я и лестовкой[24] тебя поначалю. Найдем управу… Агния, а ты слушайся мужа. Что бог дал, тем и владай…