Понятыми взяли соседей. По пути привели жену Максима, пожилую, болезненную женщину с убитым лицом. Она, как комок, бросилась в ноги старшине и запричитала:
— Будь отцом родным, Силантий Парфеныч, не погуби… Ничего я не знаю, ничего не ведаю.
— Ах, глупая баба!.. Нашей причины тут никакой нет, а што следовает по закону, то Максим и получит.
Так как олицетворением закона являлся писарь Костя, то жена Максима и переползла к его ногам. Понятые стояли сумрачно и старались не смотреть на эту жалкую сцену, пока Вахромей не поднял старуху на ноги. Общее внимание теперь было занято принесенной старухой веревкой. Это был обрывок старых вожжей и походил на все остальные веревки. Как ее ни вертели, в веревке не оказалось никаких особенно зловещих особенностей. Писарь занес ее в протокол, как вещественное доказательство: «а вышеизложенную веревку приобщили к настоящему делу». Под протоколом подписался старшина, а Вахромей и понятые поставили кресты. После этой невинной церемонии больше ничего не оставалось делать, хотя все и сознавали, что нужно что-то сделать: случай вышел не за обычай, и всем почему-то было совестно.
— А что мы с ним будем делать? — взмолился старшина каким-ло упавшим голосом. — Как его так-то оставить?..
— Конечно, связать, — соглашался Вахромей. — Еще убежит, пожалуй…
Эта мысль почему-то показалась всем самой вероятной, и все торопливо зашагали во двор. Костя нес веревку, завернув ее в протокол. А Максим по-прежнему сидел на крылечке, в прежней позе. Старшина почувствовал новый прилив законного озлобления и накинулся на Максима с новым азартом:
— Ах, ты, идол отчаянный!.. Погляди-ка, как ты начальство свое беспокоишь! Все, брат, в бумагу описали, и веревка твоя — во… Будет над нами тебе издеваться! Да… Тоже придумал!
— Чего с ним разговаривать, — вмешался Вахромей, жаждавший тоже проявить слою энергию. — Костя, давай-ка сюда веревку-то…
В качестве специалиста Вахромей очень ловко скрутил Максиму руки назад и даже для безопасности поплевал в узел.