— Вот в том-то и дело… Это тормозит развитие настоящего русского железного дела, и в этом смысле мы должны были действовать сейчас же после эмансипации, когда всякий мужик получил землю. О, тогда была эпоха широких экономических перспектив, а для государства каких-то несчастных тридцать миллионов десятин — пустяки…
— Совершенные пустяки, — подтвердил Мирович, раскуривая сигару.
Сократ Иваныч хотел что-то опять возражать, но у патрона явился сонный вид, и аудиенция кончилась.
— В другой раз как-нибудь мы кончим беседу, — заявил он, щупая свои виски. — Да, в другой… У меня невралгия.
Это была принятая им манера избавляться от надоедливых людей. Когда дверь за Сократом Иванычем затворилась, Павел Иннокентия понюхал какого-то спирта, улыбнулся и весело проговорил по-французски:
— Что я такое говорил сейчас этому старому дураку?
— Ничего, все правильно, — успокоил его Мирович. — Необходимо его подтянуть с первого раза… В сущности, в нем сейчас столько же нужды, сколько в гнилом зубе, который только мешает.
Ill
Сократ Иваныч вернулся домой в совершенно оглушенном виде, точно его ударили обухом по голове. Он понял теперь, почему Мирович говорил, что его песенка спета. Да, все было кончено. Вероятно, его место при новом владельце и займет вот этот самый прохвост Мирович. А сколько было трудов, хлопот, неприятностей, чтобы Мутновы получали с заводов свой миллион дохода. Сократ Иваныч в буквальном смысле выжимал его из заводов, высчитывая каждую копейку. Он был предан безгранично своим владельцам, сохранял в крови то крепостное право, в котором родился. Это был добровольный раб, не щадивший ничего, чтобы только возвеличить своих патронов.
И вдруг — нет ничего, точно оступился в яму.