Старик Огибенин был того же мнения, тем более, что никогда не имел денег, а всю жизнь «околачивался у воды без хлеба».
Одним словом, все пришло в порядок, и Маремьяна Власьевна даже начинала забывать эту налетевшую вихрем беду, как вдруг, недели за две до рождества, неожиданно приехал Катаев, да еще со своей пирожницей, которую Маремьяна Власьевна сейчас же назвала поганксй.
— Не наше дело, — заметил ей Гаврила Семеныч. — Наше дело сторона…
— И все-таки поганка!.. — настаивала Маремьяна Власьевна, охваченная неожиданной тревогой.
Гаврилу Семеныча неожиданно выручила безответная дочь Душа, которая как-то сразу сошлась с приисковой пирожницей и сделала открытие, что та уже «на тех порах», то есть беременна, и приехала в Мияс «разродиться». Маремьяна Власьевна сразу осела. Как не покрыть девичьего греха? А по уральской поговорке, тем море не испоганилось, что пес налакал…
Судили-рядили на тысячу ладов, судачили, бранили старого греховодника Егора Спиридоныча за его баловство, а в конце порешили так, что надо пирожницу укрыть.
— Сотельный билет тебе скощу, Гаврила Семеныч, — говорил Катаев. — А только сослужи службу… Конечно, грешный человек… совестно…
— Это не мое дело, — строго ответил Поршнев. — Поговори с моей женой… Это их, бабье, дело.
Маремьяна Власьевна и Душа приняли сторону пирожницы. Уж очень девушка хороша издалась, и безответная какая-то, а старый змей хитер.
— Маремьяна Власьевна, голубушка, — говорил Катаев, прижимая руки к сердцу. — Вот как перед богом, так и перед тобой… Грешный я человек, действительно, а только по духовной откажу Тане триста рублей… Меня же будет вспоминать, старика.