Пожалела Маремьяна Власьевна непокрытую девичью головушку и даже оставила ее у себя. Не дорого — не дешево, а купил ее скощенными со счета ста рублями. Деньги не маленькие, хотя и виноват кругом, На дворе у Поршневых был флигелек, и Татьяну туда можно было упоместить в лучшем виде. Все-таки не зверь, а живой человек. Пса, и того жалеют.
Устроив свою пирожницу, Катаев оставался в Миясе недолго.
— Ох, дела у меня, Маремьяна Власьевна! — повторял он, качая головой. — Вот какие дела… В том роде, как в котле кипишь. Может, ты и сердитуешь на меня, а только напрасно: моя половина — твоя половина.
— И не говори, Егор Спиридоныч, — ответила с бабьей отчетливостью Маремьяна Власьевна. — Не нашего бабьего это ума дело… Говори с Гаврилой Семенычем, а мое — бабье дело.
Гаврила Семеныч все время отмалчивался. Он как-то вдруг точно потемнел. Первая заметила это Душа.
— Мамынька, с тятенькой неладно… Опять закрутил его Егор Спиридоныч.
— Ну, это не твоего ума дело, — почему-то сурово ответила дочери Маремьяна Власьевна.
Перед отъездом Катаев, как будто между прочим, заметил Поршневу:
— Ну, Гаврила Семеныч, ты, значит, того… Сколачивайся за зиму-то деньжонками, а весной я опять приеду в гости.
— На «Змеевик» я не поеду, Егор Спиридоныч. Ну его…