На Тихменева вдруг накатилось раздумье: если эта Катенька была способна выкинуть такую штуку, то потом от нее нескоро отвяжешься… Такие бабы прямо с револьвером охотятся за своими аманами: цок — и амана как не бывало. Но, с другой стороны, его захватила самая смелость Катенькиной выдумки, и потом, в каких дураках Кекин-то останется!
— Завтра я получу от него письмо и выговорю себе условием одну неделю… нет, две… У меня есть какая-то тетка, так будто к ней съездить. Ты будь готов.
Она теперь целовала его уже сама, как сумасшедшая, плакала и смеялась, и опять плакала, улыбаясь сквозь слезы.
V
— Люблю, люблю… тебя люблю… — шептала она, прижимаясь к нему всем телом, точно хотела прирасти к нему. — Я погибла, не живя… не любя… я гадкая… Ах, как мне было стыдно лгать на себя и обманывать его… я что-то такое много говорила и даже на него нападала…
— Письма от Кекина не было три дня, но Катенька была спокойна — шла вперед очертя голову. Объяснение с Антонидой Степановной ни к чему не повело, и Катенька повторяла только одно:
— Оставьте меня, мама… М-me Кекиной я еще успею быть.
На четвертый день явилось наконец письмо. Его принес почтальон вечером, когда Тихменев сидел за роялем, а Катенька разучивала под его руководствам цыганский романс: «Ночи безумные, ночи бессонные…». Катенька ниоткуда не получала писем, поэтому все ребята смотрели на почтальона с разинутым ртом.
— Екатерине Васильевне Ординой… — громко провозгласил гимназист, подавая письмо. — От Комбинации…
Тихменев сделал вид, что ничего не замечает, и продолжал разбирать ноты.