— Мы гостям завсегда рады, Павел Митрич, — степенно ответил Васька, протягивая свою невероятной величины длань. — Милости просим, господа почтенные… Уразайка, поставь-ка нам самоварчик!
Башкир молча поднялся и, расставив широко руки, бережно вынес самовар из избы. Это был высокий и ражий детина с удивительно плоской рожей, на которой два узких черных глаза точно заблудились. Одетый в национальные лохмотья, он казался еще могучее самого Васьки.
В избушке было голо, как на ладони. Только на стене висело дрянное тульское ружье, да в углу валялся татарский азям. Единственная лавка и стол в переднем углу составляли всю меблировку.
— Ну и дворец у тебя! — говорил Павел Митрич, отыскивая место, куда бы положить свою фуражку. — Не стесняешь себя мебелью-то…
— А на что она мне, ваша мебель: и так хорошо. Кому надо, так и моей избушкой не брезгует. Тоже и нас добрые-то люди не обегают, Пал Митрич…
— Вижу, вижу… Это мой хищник-то? — ткнул Павел Митрич на сидевшего у стола мужика.
— Он самый, Пал Митрич… Надо же и ему куда-нибудь деться, вот он и пришел ко мне.
— Так, добрый ты человек… А башкыра где подцепил?
— Башкыра? — переспросил Васька и, почесав могучий за тылок, улыбнулся. — А это мой приятель будет… На байге-то тогда он самый оглоблей меня и хлестнул. И здоров же из себя, Пал Митрич, а мне любопытно… Вот чаем его накачиваю за ловкую ухватку, что Ваську умел садануть оглоблей… Илюшка, ты бы вышел из избы, а то Палу Митричу и глядеть-то на тебя обидно, — прибавил Васька, обращаясь к молча сидевшему хищнику. — Выдь на улицу да погляди, где у меня лошадь запропастилась…
Мужик покорно вышел из избы, пряча рваную шапку за спиной, точно он ее только что украл.