— А мы за твоими гусями пришли, — говорил Павел Митрич, довольный оказанной любезностью.
— Что же, доброе дело, а гуськи точно что есть… К самой мельнице третьева дни подплывали… Жирные они сейчас…
Рука у Васьки еще плохо зажила, и он обходился пока одной левой. Сегодня он имел вообще такой степенный вид, а кудрявые волосы были даже расчесаны и намазаны коровьим салом. Ситцевую розовую рубаху Васька как-то по-детски подвязал гарусным пояском, а на ногах у него красовались мягкие татарские сапоги с расшитыми зеленой бухарской шагренью задками. Вообще щеголь хоть куда, а деревенские бабы от Васьки «решились ума», как говорила Ульяна качая своей маленькой головой. Держался он просто, но с достоинством человека, видавшего лучшие дни. За чаем сначала разговор плохо вязался, и Васька больше отмалчивался, разглаживая свою кудрявую бороду.
— Ну, а как ты нынче насчет женского пола? — шутил Павел Митрич, подмигивая. — Прежде большой охотник был…
— Пустой это предмет, Пал Митрич, — строго ответил Васька и даже благочестиво отплюнулся. — Прямо сказать: страм…
— Не любишь? Ха-ха… — заливался Павел Митрич, вытирая лицо платком. — Помнишь, видно, как дробью стреляли…
Васька скосил глаза на меня и укоризненно покачал своей головой: эх, дескать, Пал Митрич, разбалакался не к месту при чужом человеке!
— Ничего, быль молодцу не укор, — успокаивал его Павел Митрич. — Да и дело самое житейское… Он тебя где подcтpeлил-то?.
— Кто?
— Ну, перестань прикидываться.