Тони почему-то нахмурила брови и отвечала, не глядя на г-на Грюнлиха:

— «Серапионовы братья» Гофмана.

— О, в самом деле? Это писатель весьма выдающийся, — заметил он. — Прошу прощения, я позабыл, как звать вашего младшего сына, госпожа консульша.

— Христиан.

— Прекрасное имя! Мне очень нравятся имена, которые, если можно так сказать, — г-н Грюнлих снова обернулся к хозяину дома, — уже сами по себе свидетельствуют, что носитель их христианин. В вашем семействе, насколько мне известно, из поколения в поколение переходит имя Иоганн. Как при этом не вспомнить о любимом ученике спасителя? Я, например, разрешите заметить, — словоохотливо продолжал он, — зовусь, как и большинство моих предков, Бендикс. Имя это, в сущности, лишь просторечное сокращение от Бенедикта[55]Бенедикт (лат.) в буквальном переводе означает «благословенный».… И вы тоже погружены в чтение, господин Будденброк? Ах, Цицерон! Нелегкая штука речи этого великого римского оратора. «Quo usque tandem, Catilina?»[56]«Доколе же, Катилина?» (лат.) Хэ-эм. Да, я тоже еще не совсем позабыл латынь.

Консул сказал:

— В противоположность моему покойному отцу, я никогда не одобрял этого систематического вдалбливанья латыни и греческого в головы молодых людей. Ведь есть так много серьезных, важных предметов, необходимых для подготовки к практической жизни…

— Вы высказываете мое мнение, господин консул, — поторопился вставить г-н Грюнлих, — которое я еще не успел облечь в слова! Это трудное и, по-моему, с точки зрения морали, не слишком полезное чтение. Не говоря уж обо всем прочем, в этих речах, насколько мне помнится, есть места прямо-таки предосудительные.

Все замолчали, и Тони подумала: «Ну, теперь мой черед», ибо взор г-на Грюнлиха обратился на нее. И правда, настал ее черед. Г-н Грюнлих вдруг подскочил на стуле, сделал короткое, судорожное и тем не менее грациозное движение рукой в сторону консульши и страстным шепотом проговорил:

— Прошу вас, сударыня, обратите внимание! Заклинаю вас, мадемуазель, — здесь голос его зазвучал уже громче, — не двигайтесь! Обратите внимание, — он снова перешел на шепот, — как солнце играет в волосах вашей дочери! В жизни не видывал более прекрасных волос! — во внезапном порыве восторга уже серьезно воскликнул он, ни к кому в отдельности не обращаясь, а как бы взывая к богу или к собственному сердцу.