Эти размышление растрогали меня до глубины сердца. Я был умилен. Поднимая голову, я встретил глаза Люцилы: они были влажны.
— О, моя Люцила! Вскричал я, обнимая ее, дай мне, дай мне собрать твои слезы и прими мои на свою грудь.
— Ну вот, сказала глядевшая на нас ее мать: они словно малые дети. Удалимся от этого печального места, где приходится только горевать.
И она нас увела.
Остаток дня прошел довольно весело.
С тех пор, как я в Ломазах, почти все время я провожу с Люцилой.
Вечером я покидаю ее поздно, а утро зовет меня к ней, с еще большей жаждой ее увидите. Я думаю только о ней, вижу только ее, пробуждаюсь в мечтах о ней, и мне жаль к тому же всех минут, которые я провожу без нее.
Да, дорогой Панин, как восхитительно, очаровательно после долгого отсутствие вновь чувствовать в этих объятиях предмет своих беспокойств.
Какой сладостной истомой напоена моя душа! В этом безумии счастья все часы текут со скоростью мгновений.
Подобно моряку, спасшемуся от кораблекрушения, уже забыл я все мои печали и вознесенный воображением на брачный трон, я вижу, как раскрывается предо мною самая радостная картина, я вкушаю уже наперед мое будущее счастье.