Жди меня, и я вернусь, Только очень жди… Константин Симонов.
В блиндаже, на досчатом столике, стояло в баночке несколько красивых, привезенных кем-то из города цветов. Недалеко за высоткой рвались снаряды, и при каждом взрыве вздрагивали нежные головки оранжерейных питомцев, а вода из баночки брызгала на газету, которую читал комиссар. Увлеченный чтением, он не замечал, как расплываются капли на газетном листе.
Комиссар с интересом читал «Письма с Урала», которые печатались вот уже в нескольких номерах за подписью К. Волк. Ему нравился смелый, своеобразным стиль этих очерков: они рассказывали об интересных людях и интересных делах. Сегодняшний очерк назывался «Женщины делают оружие». Комиссар был человеком спокойным, уравновешенным. Он почти не умел восторгаться, но бесхитростный рассказ Киры о наших скромных героинях глубоко его тронул.
«О таких песни надо складывать», — подумал комиссар. Ему захотелось увидеть лица этих женщин, пожать их ловкие, натруженные руки.
Он стал просматривать помещенные в номере фотографии и довольно улыбнулся, когда прочел под одним из снимков фамилии героинь кириного очерка. Потом улыбка сменилась выражением озабоченности. Где он видел эту большеглазую женщину? Комиссар нахмурился — обязательно надо вспомнить. Обязательно. Почему? Он еще не знал, почему, он это только чувствовал. Он смотрел да снимок и вспоминал, вспоминал до тех пор, пока не представился ему вдруг обгорелый партийный билет радиста Тарасенко.
Из госпиталя комиссару писали, что состояние у отсекра танкистов все еще тяжелое. Он очень ослаб после кровопотери, сильно страдает от ожогов…
— Она! — хлопнул комиссар ладонью по газете. — Разве не ее карточка была у Тарасенко под бинтами? Зоя? Верно, Зоя! Артем называл как-то ее фамилию. Комиссар припоминал такую фразу, сказавшую однажды Артемом: «Ее фамилия была Лобачева»… Но не только была, а осталась! — Осталась, осталась! — поднялся с табурета комиссар. Какое счастье рассказать об этом товарищу: жена, мол, жива, и сынишка жив. Ты теперь скорее поправляйся!
Артем лежал в прифронтовом эвакогоспитале. На самолете можно было обернуться в один день, и комиссар решил, что он сам будет разговаривать с Тарасенко. Человек уже больше полугода считает свою семью погибшей. А сегодня!..
Комиссар — он был один в блиндаже — натягивал полушубок, пристегивал к поясу кобуру и неумело приплясывал по досчатому полу. Командир ни за чтоб не поверил, что его молчаливый, суровый комиссар умеет так бурно проявлять свои чувства.
Часа через два комиссар прилетел в прифронтовой город, где лежал в госпитале уже не умирающий, но еще не выздоравливающий, ко всему равнодушный Артем. Равнодушие это тревожило врачей куда больше, чем рана и ожоги больного.