— Ведь это немец, Каульбах? Он знаменит чем-нибудь?
— Каульбах… о, да… очень знаменит. Это немецких Рафаэль, царь современной живописи. Это мой большой любимец.
Надя смотрела снизу в говоривший рот Суровцова с серьёзным до благоговейности выражением лица. Ей всегда хотелось, чтобы Анатолий говорил ей побольше обо всём, что он знает и чего она не знала, но она обыкновенно стыдилась прямо просить его об этом, а ждала, что Анатолий сам почует, что ей нужно.
Надя иногда читала в книгах то же самое, о чём говорил с ней Анатолий. Но в книгах всё это было непонятно и неинтересно; в устах же Анатолия то же самое делалось ясно, как день, и влекло к себе со страстью помыслы Нади.
— Кто это такой, Анатолий Николаевич, с палкою в руках? — спросила Надя, указывая на картину.
— Это Доротея; вы не читали «Германа и Доротею»? Она есть в русском переводе.
— Нет, я не читала. Я ведь вообще мало читала и мало знаю. Расскажите мне про Доротею: её фигура мне очень нравится.
Суровцов описал в нескольких словах характер Доротеи и объяснил сцену бегства, изображённую у Каульбаха.
— О, бедные крошки! Смотрите, как они пищат на возу! — горячилась Надя, теперь только поняв весь смысл картины. — И она им всем помогала? Я сейчас увидела, что она прекрасная девушка. У неё такое доброе лицо; конечно, она должна им помочь… молодая, здоровая…
— Доротея тут — чистая Надя! — вскрикнула Лиза, прильнувшая было к самой картине своими близорукими глазами. — Не правда ли, Анатолий Николаевич, ужасно похожа?