— Как вам сказать, — отвечал Суровцов, с трудом подавляя внутреннее волнение. Он давно видел Надю во всех гётевских красавицах Каульбаха, от Миньоны до Доротеи; у каждой из них, конечно, не доставало чего-нибудь; но всё, чем они пленяли его порознь, Суровцов самым искренним образом отыскал в одной Наде: в ней и южная стройность Доры, и идеальность серафима, как в Миньоне, и счастливая домовитость Шарлотты, и die volle Gesundheit der Glieder, как в могучем теле Доротеи. Суровцову смерть хотелось высказать по этому случаю какое-то чудовищное преувеличение, которое он считал самою скромною оценкою Надиной красоты; но, к своему благополучию, он не решился на такую отвагу и только произнёс: — Вообще фигуры Каульбаха несколько напоминают тип Надежды Трофимовны; вот хоть бы Миньона, — вот эта, что сидит с арфою, — или Дора, встречающая Алексиса, сильно напоминают… Та же стройность,, тот же прекрасный рост…
— Кто эта Миньона? Отчего она с крыльями? — поспешно перебила Надя, запылав до ушей; и как ни чужда была пустого тщеславия её детская душа, она с тайным трепетом счастия вперила разгоревшиеся глазки в статную фигуру итальянки, охваченной рукою молодого рыбака. «Где я? Какая я? Какою я кажусь ему?» — настойчиво твердил в её сердце внутренний голос.
Суровцову пришлось объяснять три совершенно различных типа женщин, созданных Гёте и воплощённых гениальным карандашом Каульбаха в такие же совершенно различные, но одинаково до идеальности прекрасные женские образы. Сравнения и намёки его, против его воли, были до такой степени близки к Наде, что это заметила уже не только Надя, но и Лиза, хотя сам Анатолий Николаевич от души воображал, что он утешает одного себя, не возбуждая ни в ком ни малейшей догадки о своих междустрочных мыслях.
— Если бы у меня всегда был такой учитель! Как бы я много научилась, — наивно вздохнула Надя. — Знаете ли, Анатолий Николаевич, то, что вы говорите, я всё понимаю, до одного слова. А когда я читаю книги, даже те, которые вы мне советуете, я понимаю мало, и они мне надоедают.
— Какова наша Надя, Анатолий Николаевич! — захохотала Лиза. — Вечно удружит такою откровенностью, что и сказать не найдёшься!
Лиза давно знала об отношениях своей сестры и её подмывало подвинуть дело поближе к какому-нибудь концу, поэтому она нарочно прибавила:
— Вы слышали, Анатолий Николаевич, какое желание высказала Надя? Что вы ответите на него?
— Надежда Трофимовна развивает во мне тщеславие, — отшучивался Суровцов. — Я и в самом деле сочту себя за Златоуста.
— Глупенькие вы дети! — прошептала Лиза, вставая с места и с насмешливой улыбкой покачав головою Наде и Суровцову. — Хотите сказать одно, а говорите вздор!
И Суровцов, и Надя, невольно вздрогнув, взглянули друг на друга и потом на Лизу. Она сходила по ступенькам в сад, беспечно напевая какую-то песенку и осторожно подымая оборки своего платья.