— Алёша, марш с нами! — командовала Лиза поход на Дашины арбузы.
— Нет, прощайте, я уеду сейчас. Мама будет сердиться, — ответил Алёша, медля на балконе.
— Ты не пойдёшь, Надя?
— Да жарко, я ведь сейчас только из саду, не пристани целый час сидела.
— Ну, будете без арбузов, сами виноваты! — кричала Лиза уже из аллеи.
Алёше нужно было уходить, но он не решался. Надя сидела суровая и непоколебимая, задом к нему. У Алёши не сердце было нехорошо. Он был очень недоволен собою. Его восторженная исповедь казалась ему теперь ужасною дерзостью, после которой Надя не захочет говорить с ним; он помнил, что высказал ей свою ненависть к Суровцову, а Надя знает, конечно, как ласков и внимателен был к нему всегда Анатолий Николаевич. Надя никогда не простит ему этой обиды. Точно так же противен был Алёша сам себе за своё наглое обращение с юнкером. «Какое право имею я смеяться над ним? Надя слышала все мои глупые выходки и теперь будет презирать меня!»
Алёша в нерешительности вертел в руках шляпу и хлыст, не зная, проститься ли с Надей, или уйти просто.
— Прощайте, Надя, — наконец с усилием произнёс он, не двигаясь с места и потупив глаза.
— Прощай, Алёша, — холодно и не оглядываясь ответила Надя.
Алёша постоял молча несколько минут во внутренней борьбе с самим собою.