— Видите ли, Надежна Трофимовна, я бы никогда не осмелился привезти к вам в будничный день сего джентльмена, если бы он не имел дела к Трофиму Ивановичу, — без церемонии объяснил Суровцов. — Мы, собственно, приехали не к вам, а «к мировому». Поэтому вы напрасно распустили свою школу.
— Привезти меня — хорошо; но себя? — с улыбкой перебил его Протасьев. — Вы, кажется. себе дозволяете нарушать рабочие часы молодых девиц, юный профессор, потому что вам лично нечего делать у «мирового».
— О, Анатолий Николаевич у нас свой! Он нам никогда не мешает, — наивно сказала Надя, даже не подозревая невежливости своего ответа.
Протасьев немного поморщился, но тотчас же осклабился своей безжизненной улыбкой.
— Я начинаю ему завидовать, этому счастливцу-педагогу! — сказал он сквозь зубы. — Я думал до сей поры, что педагогия пугает молодых барышень.
Наде не хотелось невежливо обойтись с Протасьевым, которого она не любила, и она усиленно отыскивала в своём мозгу, о чём бы поговорить с ним. В это время она заметила под окном модный кабриолет, на котором сидел одетый жокеем маленький мальчик.
— Как довольны вы нашим Борькой, m-r Протасьев?
— Вашим Борькой? — изумлённо переспросил Протасьев. — Что это значит «ваш Борька»? De qui parlez vous?
— Борька — сын моей покойной кормилицы Агафьи, — простодушно настаивала Надя. — Он же у вас нанялся? Он же ездит с вами? Такой хорошенький мальчик.
— А, не грум ли мой? Тот, что со мною в кабриолете ездит? — спохватился, улыбнувшись, Протасьев. — А я и не знал, что он ваш. Так он называется Борькой? Tant mieux… Нужно его фаворизировать.