— Вота, барышня-кумушка! Что же я за окаянная такая, чтобы водки не пила, — весело говорила кума. — Водка не скоромная, завсегда можно пить, и в среду, и в пятницу.
Надя уселась на диванчике рядом с кумою и вся предалась беседе.
— Что же твой Афонька? Небойсь, любишь его?
— Да што ж не любить! Он мне сын. Любить надо, — ухмылялась кума.
— Бабку брала?
— Да, брала. Мы ведь, барышня-кумушка, по своему положению, тогда уж бабку берём, как роды кончатся. Родила-то я одна. Чуть не умерла. Свекровь это на толчее была, никого во дворе, помочь некому. Ну, а потом бабка пришла, обмыла.
— Много бабке заплатила? — полюбопытствовала Надя.
— Да у нас одно положение, барышня: за мальчика гривну, за девочку пятак. Ну, знамо дело, на обед позовёшь, на хрестины. А там на родины опять. Дорого родины стоили: всем это пирогов напеки, а сама как очумелая ходишь.
— А нужно очень родины справлять! Ты бы лучше Афоньке бельё пошила, чем на вздор тратиться.
— Как на вздор, барышня? Нельзя же. Ведь тоже каждый с собой приносит, кто что может. Мы их угощаем, они нас.