Все экипажи остановились.
— Варя, пошла в коляску! — запыхавшись кричал Трофим Иванович, почти выталкивая Варю из шарабана, где она сидела с Надею. — Ступай что есть духу домой, гони старосту и народ, чтобы все бочки и крюки везли. Духом… Слышишь? А я прямо в Прилепы!
Тарантас Суровцова быстро повернул на жнивья и понёсся в сторону.
— Анатолий Николаевич, Анатолий Николаевич, куда же вы? Поедемте с нами! — орал на всё поле Коптев.
— Я сейчас буду туда, я за трубою! — чуть донёсся голос Суровцова, высунувшегося из тарантаса.
Коптев тоже повернул шарабан на жнивьё, только в другую сторону, и так ударил Танкреда, что тот понёсся галопом.
— Много тут трубою сделаешь, — ворчал Трофим Иванович, ежеминутно подхлёстывая лошадь. — Хоть бы вёдра-то у этих каналий были. Ишь полыхнуло как, в один час села не будет.
— Папа, знаешь, где горит? Это хутор Железного горит, — сказала Надя, которая, вся бледная, сидела рядом с отцом и, несмотря на свой ужас перед пожаром, неслась нетерпеливым сердцем на помощь к горящим.
— И то Железный горит? Хоть бы им и кончилось, на село не перебросило, — пробормотал Трофим Иванович. — Гордей нынче сгорит, завтра отстроится, у него толстая шея; а вот как за эту голь примется, так уж точно беда будет. Нищий на нищем.
Когда Танкред подлетел, весь в мыле, к хутору Гордея, хутора уже не было видно. Среди зелёного леса дубов в торжественном и пустынном величии пылал громадный костёр. Все крыши изб, поветей и клетей были охвачены пламенем. Ни одной человеческой души не было видно на пожаре. Через выгон от села только теперь с криком бежали бабы, мальчишки и человека два мужиков.