— Держи лошадь, не подъезжай близко! — закричал Трофим Иванович, тяжко спрыгивая с шарабана. — Канальи! Ни одной души во дворе. Нет или детей в хате?
Трофим Иванович заглянул в окно. Половина избы горела с самого нижнего венца, и только толстая внутренняя обмазка избы не давала пламени охватить пол и потолок; огонь беглыми змейками лизал наружную стену и охватил соломенную крышу, прежде чем успели насквозь прогореть брёвна дома. Было ясно, что загорелось со двора, а не изнутри.
В эту минуту один из бежавших мужиков вскочил на порог.
— Ваше благородие! Должно, старик в хате… У них старик болен, — крикнул он, бросаясь в дом.
Коптев вбежал за ним. Четыре горницы обширной избы Гордея так были наполнены дымом, что невозможно было ни глядеть, ни дышать. Коптев бежал, закрыв рукою рот и нос, натыкаясь на лавки и столы. Вдруг хриплый старческий вопль раздался из угловой горницы. Там дым был особенно густ и бел; красные языки огня уже прорвались в двух-трёх местах стены, а сквозь швы потолочных досок сплошь сочились мелкие струйки огненного потока, который шумно разливался по крыше.
— Ваше благородие, вот он! Вот старик! Вставай, Гордюха, погоришь ни за грош, — раздался сквозь дым торопливый голос мужика. — Заступница милосердная! Да что ж это такое?
Голос мужика оборвался, и раздался другой, отчаянный и разбитый голос.
— Отцы родные! Выручите! Горю! Смерть моя…
— Ваше благородие, гляньте… к кровати привязан верёвкой! — в ужасе шептал мужик, силясь развязать дрожавшими корявыми пальцами окрученную в несколько раз верёвку.
— Нет ли ножа? Кажется, есть со мною, — вспомнил Трофим Иванович, поспешно доставая из дорожной сумки складной нож.