— Известно, не наш. Портки словно как с полехи. Полехи такие-то носят, — поддерживал сотский.
— А может, саян. Нешто у саянов не такие? — возразили в толпе.
— Может, и саян. Саян тоже обряды имеет, — согласился сотский.
— Гляньте-ка лапоть, ребята! — быстро проговорил ядовитый рыжий мужик. — Нешто это наш лапоть? И лыко не наше, и задник не по-нашему сведён. Это вот с Моздовки приходят или с Старполя, у тех такие-то лапти бывают. — Он проворно ощупывал между тем плотно обвязанные бечёвкою онучи. — Должно, деньги, ваше благородие! — сказал он, не подымаясь с колен, с сметливой улыбкой поглядывая на станового. — Под онучей деньги завязаны. Как будто бумажек сколько-нибудь, а то мелочь. Словно больше пятиалтынных, словно двугривенники.
Мужики с любопытством нагнулись к ногам замёрзшего и щупали онучу.
— И то деньги, — говорили в толпе. — Человек дорожный, нельзя же. Похоже, ассигнации есть.
— Да нешто не слышишь! Известно, ассигнации! А то двугривенники.
— Двугривенники-то слышу, об этом что толковать! — перебил сотский. — Прикажете онучу разрезать, ваше благородие?
— Что тут резать! — с неудовольствием крикнул Лука Потапыч, будто не слыша разговора мужиков. — Может, узел как-нибудь подвернулся, а вам и бог знает что мерещится! Клады нашли! На нём и шапки-то нет, и зипунишка нет. Видать, бродяга форменный. Какие тут деньги искать!
Мужики стихли, и только рыжий мужик с лукавым выражением лица поглядывал на станового, который стал зачем-то рыться в бумагах истрёпанного портфеля.