Когда покойная коляска спокойно покатила по зелёному выгону, мягко покачивая их на своих покойных рессорах, Протасьев снял своё pince-nez, внимательно обтёр его батистовым платком и сказал Суровцову, сморщив свой мраморный лоб:
— А презлой, однако, котёнок эта Надя Коптева.
— И прехорошенький, во всяком случае! — добавил со смехом Суровцов.
Мировой судья
— Отец! Можно войти? — постучала Надя в дверь кабинета с не совсем спокойным чувством.
— Кому это опять там нужно? Когда это вы меня в покое оставите? — сердито закричал из кабинета Трофим Иванович.
— Это я, Надя… Вы теперь одни, папа? Можно войти? — настаивала Надя.
— Одни… одни… хотел бы быть один, да с вами долго один насидишься… с шлындрами… То и дело шлындрают, то одна, то другая… Чего это ещё понадобилось?
— Папа, можно вас попросить об одной вещи? — сказал Надя, покраснев и не глядя на отца.
— Некогда мне тут с твоими просьбами возиться! — горячился Трофим Иванович. — Нашла время! Тут и без твоих просьб навалили столько, что сам чёрт ноги поломает… Вон их там в камере понабилось, небойсь что пройти нельзя, просильщиков этих. Шутка сказать: двенадцать дел в день разбери… Их, подлецов, много, судильщиков этих поганых, а судья-то один.