— Никак нет, ваше благородие, делов их мы никаких не знаем, — отвечали пересухинские. — Мы к ним в деревню, почитай, не заглядываем, к слободским-то… Нам с ними делить нечего, ваше благородие!
— Загоны их знаете за Волчьей Платою?
— Загоны как не знать! Рядом пашем. Загоны, разумеется, не ихние, а помещичьи, Сергей Сергеича, барина, надо по-божески сказать.
— Отданы крестьянам в пользование или нет?
— Отдать — отданы… На три года отданы. И выпуски отданы, парена это, значит, и жнивьё, и лужок, что «кобылий» прозывается, до олешника поповского.
— Какой тебе «кобылий»! «Под ольхами» прозывается, — сердито перебил староста.
— Ну, может, «Под ольхами», кто его знает, — скромно поправился мужичок. — А мы, признаться, промеж себя больше «кобыльим» его прозываем. «Кобылий» да «кобылий», так и пошло.
— Так на три года… — в раздумье повторил Трофим Иваныч, жуя свои толстые губы.
— На три года, ваше благородие! Коли б не на три года, нам с чего бы говорить.
— Вы не имеете чего сказать, Сергей Сергеич? — обратился судья в последний раз к соседу.